Игорь Северянин. СИРЕНЬ СРЕДИ ЛЮТИКОВ (Сб. МЕНЕСТРЕЛЬ)




ОСЕННЯЯ ПАЛИТРА


Вид поля печальный и голый.
Вид леса уныло-нагой.
На крыше одной – белый голубь,
И карий – на крыше другой.

И море, – и то как-то наго
У гор оголенных грустит.
И суша, и воздух, и влага –
Все грусть и унынье таит.



МАЛИНОВЫЙ BERCEUSE

В ней тихо бродила душа
Тургенев


В ней тихо бродила душа.
Она была так хороша.

Душа хороша как она:
Пригожа, светла и нежна.

И не было места средь дня,
Чтоб ей не хотелось меня.

И не было суток в году,
Чтоб мог я помыслить: «не жду…»

Она приходила ко мне
И тихая, и в тишине.

Когда приходила она,
Тишала при ней тишина,

И жизнь была так хороша:
В ней тихо бродила душа.



ЭТО – ОНА


Если вы встретите женщину тихую,
Точно идущую в шорохах сна,
С сердцем простым и с душою великою,
  Знайте, что это – она!

Если вы встретите женщину чудную,
Женщину, чуткую, точно струна,
Чисто живущую жизнь свою трудную,
  Знайте, что это – она!

Если увидите вы под запискою
Имя прекрасней, чем жизнь и весна,
Знайте, что женщина эта – мне близкая,
  Знайте, что это – она!



СОНЕТ XXXI

Диссо


Изысканна, как жительница Вены,
В венгерке дамской, в платье bleugendarme,
Испрыскав на себя флакон вервэны,
Идет она, – и в ней особый шарм.

К ней цужат золотые караваны
Поклонников с издельями всех фирм…
Лишь донжуаны, чьи карманы рваны,
Берут ее глазами из-за ширм…

Изящница, очаровалка, венка,
Пред кем и герцогиня – деревенка,
В ней что-то есть особое совсем!

Изысканка, утóнченка, гурманка,
С весталковой душой эротоманка, –
Как у нее выходит: «Жду вас в семь…»!



РОНДЕЛЬ XVI


Люблю лимонное с лиловым:
Сирень средь лютиков люблю.
Лимон фиалками томлю.
Пою луну весенним словом:
Лиловым, лучезарным, новым!
Луна – подобно кораблю…
Люблю лиловое с лимонным:
Люблю средь лютиков сирень.
Мне так любовно быть влюбленным
И в ночь, и в утро, в вечер, в день,
И в полусвет, и в полутень,
Быть вечно жизнью восхищенным,
Любить лиловое с лимонным…



РОНДО XXI


Далёко-далёко, там за скалами сизыми,
Где веет пустынями неверный сирокко,
Сменяясь цветочными и грезными бризами,
    Далёко-далёко,

Ильферна, бесплотная царица востока,
Ласкает взор путника восходными ризами,
Слух арфой, вкус – негой бананного сока…

Потом испаряется, опутав капризами
Случайного странника, и он одиноко
Тоскует над брошенными ею ирисами, –
    Далёко-далёко!



ГАЗЭЛЛА XI


Я помню весеннее пенье весла,
За взлетом блестящим паденье весла.

Я помню, как с весел струился рой брызг.
В руке твоей твердо движенье весла.

Когда ты гребла, в сердце стих возникал:
Он зачат, сдается, в биеньи весла.

Когда ты гребла, музыкально гребла,
Не брызги текли, – упоенье с весла.

И вся ты в полете была золотом, –
Так златно твое окрыленье весла!



ПОЭЗА ТВОИХ КОНТРАСТОВ


Ты так ясна и, вместе с тем, туманна.
Ты так верна и, вместе с тем, обманна.
  И нет к тебе дорог.

Уста чисты, – слов грешных ими хочешь.
Рыдая, ты отчаянно хохочешь.
  Развратный облик строг.

Тебя не взять, пока ты не отдашься.
Тебя не брать – безбрачью ты предашься.
  Как поступить с тобой?

Ты так горда и так несамолюбна.
Ты – без следа, но в мире златотрубна,
  К тебе влекусь с мольбой.



ПОЭЗА ЛЕТНЕЙ ВСТРЕЧИ


Я шел по берегу реки
Тропинкой в центре склона.
Ромашки – точно мотыльки,
И все вокруг зелено.

На повороте, на крутом,
Как будто из Жюль Верна,
Возникла в уровень с кустом
Хорошенькая серна.

И этой встречею врасплох
Захвачены мы стали,
Из губ ее метнулся вздох –
Испуга ли? – печали?

Спустя мгновенье, – как стрела,
Она неслась обратно.
Ужель душа моя была
И серне непонятна?..



ПОЭЗА О ВЕРАНДЕ


Не ваша ли веранда, Лина,
Где розовеет lieberlong,
Закутанная вся сиренью,
Мне навевает настроенье –
Цитировать из «Ванделина»,
Сзывая слушателей в гонг?

Внемли, тенистая веранда,
Душисто красочным стихам,
Поэме истинной и чистой.
Пусть некий голос соловьистый,
Который нежно любит Сканда,
Звучит с тебя по вечерам.



ПОЭЗА ВЕСЕННЕГО ОЩУЩЕНИЯ


От тоски ты готова повеситься,
Отравиться иль выстрелить в рот.
Подожди три оснеженных месяца, –
И закрутит весна хоровод.

Будут петь соловьи о черемухе,
И черемуха – о соловьях.
Дай-то бог револьверу дать промахи
И веревке рассыпаться в прах.

Будут рыб можжевеловой удочкой
Подсекать остриями крючка.
Будет лебедь со снежною грудочкой
Проплывать по реке, так легка.

Будут почки дышать влагой клейкою,
Зеленеть и струить аромат,
И, обрадованные лазейкою,
Ливни шейку твою обструят.

Зачеремушатся, засиренятся
Под разливной рекою кусты.
Запоют, зашумят, завесенятся
Все подруги твои, как – и ты.

Зазвенит, заликует, залюбится
Все, что гасло зимой от тоски.
Топором все сухое обрубится,
Смело сочное пустит ростки.

Чем повеситься, лучше загрезиться.
Не травись и в себя не стреляй.
Как-нибудь перебейся три месяца,
Ну, а там недалеко и май!



ПОЭЗА НОВАЯ НА СТАРЫЙ ЛАД


Что значит – одну любить?
Что значит – с одною жить?

Зачем же так много дев,
И в каждой есть свой напев?

И этих напевов рой
Не может пребыть в одной…

Кто любит напевы все,
Тот предан одной красе.

Краса не в одной – во всех.
В одной только часть утех.

Чтоб всю красоту впитать,
Нельзя уставать искать.

Стремиться от сна ко сну…
Всех – значит любить одну.



ТЕБЕ ОТВЕТ


Ты говоришь, что книги – это яд,
Что глубь душевную они мутят,
Что после книг невыносима явь.
«Избавь от книг, – ты говоришь, – избавь…»

Не только в книгах яд, – он и в весне,
И в непредвиденном волшебном сне,
И в роскоши волнующих витрин,
В палитре струн и в музыке картин.

Вся жизнь вокруг, мой друг, поверь мне, яд –
То сладостный, то горький. Твой напад
На книги – заблужденье. Только тот
Безоблачен, кто вовсе не живет.



НАПЕРЕКОР


Опять себя вообрази
Такой, какой всегда была ты.
И в дни, когда блестят булаты,
Ищи цветочные стези.

Вообрази опять себя
Эстеткой, а не грубой бабой,
Жизнь, ставшую болотной жабой,
В мечтах, как фею, голубя.

Пусть мир – вперед, а ты – все вспять:
Не поддавайся прозным бредням…
Цветком поэзии последним
Вообрази себя опять!..



ЛИЛОВАЯ ЦВЕТУНЬЯ


Стремись поймать эола,
Дитя, в цветной сачок.
Дурманит матиола.
Стрекочет ручеек.

И в обоянье гвозди
Сирень, безбольно вбив,
Пылает на погосте,
Вся – фьолевый порыв.

В цветение июня
Кусты свои накрень,
Певучая цветунья,
Крылатая сирень!



НОНА


О среброголубые кружева
Уснувшей снежной улицы – аллеи!
Какие подыскать для вас слова,
Чтоб в них изобразить мне вас милее?

В декабрьской летаргии, чуть жива,
Природа спит. Сон – ландыша белее.
Безмужняя зима, ты – как вдова.
Я прохожу в лазури среброкружев,
Во всем симптомы спячки обнаружив.



СЕКСТИНА XI


Каких-нибудь пять лет, – и что за перемена!
Какой разительный с умчавшимся контраст!
Взамен изысканных деликатесов – сено,
И братоненависть взамен и сект, и каст,
Картофель – тысяча рублей мешок!.. Полено
В продаже на фунты!.. Выбрасывай балласт!

Умчаться от земли мешает нам балласт –
Земная наша жизнь. Но манит перемена:
Самоубийством ли покончить? взять полено
И голову разбить? – ведь жизнь и смерть контраст:
Не лучше ль умереть, чем жить средь зверских каст,
И вместо хлеба – есть овес, солому, сено?

Нет, сена есть нельзя. Однажды ели сено
В «Пенатах» Репина, на мясо, как балласт
К возвышенным мечтам, смотря… Но «сенных каст»
Судьба плачевная: такая перемена
Ускоривает смерть, – трава и вол – контраст,
Как дева и мечта, как скрипка и полено.

Убийственные дни! не время, а – полено!..
И не цветы цивилизации, а – сено!..
В Гармонию ножом вонзившийся контраст…
И жизнь – нескидываемый во век балласт…
И с каждым новым днем угрозней перемена
Средь политических противоречных каст…

Нам не на чем уплыть от голода, от каст,
От драговизны: вместо корабля – полено,
Нам некуда уйти: едят повсюду сено;
И нечего нам ждать: какая перемена
Нам участь облегчит? Весь выброшен балласт,
А шар не высится: его влечет контраст…

Живя в поленный век, где царствует контраст
Утонка с грубостью; устав от всяких каст
Разбойных и тупых; на жизнь, как на балласт,
С унынием смотря; в душе людской полено
Невольно усмотрев, – ложимся мы на сено
И пробуем уснуть: сон – все же перемена…



СЕКСТИНА XII

Любовь и страсть! Страсть и любовь!
Валерий Брюсов


Страсть без любви – лишь похоть, а не страсть.
Любовь без страсти просто безлюбовье.
Как в страстный бред без нежности упасть?
Без чувства как озноить хладнокровье?
Как власть любви сменить на страсти власть
Без огневзорья и без огнесловья?

Горячими тропами огнесловья
Идет всегда безрáзумная страсть.
Сладка ее мучительная власть,
И перед ней, в испуге, безлюбовье
Шарахнется, и, съежась, хладнокровье
Сторонится, чтоб, в страхе, не упасть.

Как счастлив тот, кто может в страсть упасть,
Скользя в нее лавиной огнесловья,
В зной претворяя сердца хладнокровье,
В нее, в засасывающую страсть.
А перед тем бессильно безлюбовье:
Власть безлюбовья – призрачная власть.

Лишь власть любви есть истинная власть,
И этой власти вечно не упасть,
Пусть временно и тленно безлюбовье,
Но где цветет кострами огнесловье,
Где соловьем руладящая страсть,
Там кровь жарка, – пусть мертвым хладнокровье.

Эмблема смерти – это хладнокровье,
И ледовита хладнокровья власть.
Как на катке, опасно там упасть.
Тех не вернет живительная страсть
Вновь к жизни эликсиром огнесловья,
Нелюбящему – лéдник безлюбовья.

Будь скопческое клято безлюбовье
И ты, его наперсник, хладнокровье!
Будь жизненное славно огнесловье!
Прославься ты, единственная власть,
Под игом чьим отрадно мне упасть, –
Страсть и любовь! и вновь – любовь и страсть!



СЕКСТИНА XIII


Блажен познавший власть твою и гнет,
Любовью вызываемая ревность!
В тебе огонь, биенье и полет.
Вся новь в тебе, и мировая древность.
Ах, кто, ах, кто тебя не воспоет?
Ты – музыка! ты нега! ты напевность!

И что ни разновидность, то напевность
Иная каждый раз, и разный гнет…
Кто все твои оттенки воспоет,
Хамелеон! фатаморгана! – ревность!
Одной тобой благоухает древность,
Одной тобой крылат любви полет.

Однако обескрылен тот полет,
Однако безнапевна та напевность,
Тот аромат не истончает древность,
И тягостен, как всякий гнет, тот гнет,
Когда не от любви возникнет ревность,
А от тщеславья, – ту кто воспоет?..

Никто, никто ее не воспоет,
Не обратит ее никто в полет, –
Нет, не оправдана такая ревность.
При ней смолкает нежная напевность,
Она – вся мрак, вся – прах земной, вся гнет,
Ее клеймят равно и новь, и древность…

Чем ты жива, мудрейшая, – о, древность?
Не вспомнив страсть, кто древность воспоет?
Не оттого ль бессмертен твой полет,
Что знала ты любви и страсти гнет?
Не оттого ль ярка твоя напевность,
Что зачала ты истинную ревность?

Блаженны те, кто испытали ревность
И чрез нее прочувствовали древность,
Чьи души перламутрила напевность!
Прославься, мозгкружительный полет!
Тебя безгласный лишь не воспоет…
Чем выше ревность, тем вольнее гнет.



СЕКСТИНА XIV

Не может сердце жить изменой,
Измены нет, – Любовь одна.
3. Гиппиус


Измены нет, пока любовь жива.
Уснет любовь, пробудится измена.
Правдивы лживые ее слова,
Но ложна суть изменового плена.
Измена – путь к иной любви. Права
Она везде, будь это Обь иль Сэна.

Изысканность, – не воду, – льешь ты, Сэна,
И, – не водой, – искусством ты жива.
И, – не водой, ты мыслями права.
Лишь против вкуса не была измена
Тобой зачата. Нет вольнее плена,
В котором вы, парижские слова.

Монументальны хрупкие слова.
Величественней Амазонки – Сэна.
Прекрасней воли – угнетенья плена
Изящества; и если ты жива,
Французов мысль, – лишь грубому измена
Живит тебя: ты грацией права.

Любовь – когда любовь – всегда права,
И непреложны все ее слова.
Ей антиподна всякая измена.
Но всех острей ее познала Сэна,
Хотя она на всей земле жива –
Владычица ласкательного плена.

Плен воли и равно свободу плена,
Все их оттенки, как и все права,
Я перевью в жемчужные слова, –
И будет песнь моя о них жива.
Пусть внемлет ей восторженная Сэна,
Познав, как мной оправдана измена.

Измены нет. Сама любовь – измена;
Когда одна любовь бежит из плена,
Другая – в плен. Пусть водоплещет Сэна
Аплодисментно на мои слова;
Измены нет: любовь всегда права,
И этим чувством грудь моя жива.



СЕКСТИНА XV


О, похоть, похоть! ты – как нетопырь
Дитя-урод зловонного болота,
Костер, который осветил пустырь,
Сусальная беззлатка – позолота,
Ты тяжела, как сто пудовых гирь,
Нет у тебя, ползучая, полета.

И разве можно требовать полета
От мыши, что зовется нетопырь,
И разве ждать ажурности от гирь,
И разве аромат вдыхать болота,
И разве есть в хлопушке позолота,
И разве тени может дать пустырь?

Бесплоден, бестенист и наг пустырь –
Аэродром машинного полета.
На нем жалка и солнца позолота.
Излюбовал его лишь нетопырь,
Как злой намек на тленное болото
На пустыре, и крылья с грузом гирь.

О, похоть, похоть с ожерельем гирь,
В тебе безглазый нравственный пустырь.
Ты вся полна миазмами болота,
Поврага страсти, дрожи и полета,
Но ты летишь на свет, как нетопырь,
И ведая, как слепит позолота.

Летучей мыши – света позолота
Опасна, как крылу – вес тяжких гирь,
Как овощам – заброшенный пустырь.
Не впейся мне в лицо, о нетопырь,
Как избежать мне твоего «полета»,
О, серый призрак хлипкого болота?

Кто любит море, тот бежит болота.
Страсть любящему – плоти позолота
Не золотá. Нет в похоти полета.
Кто любит сад, тому постыл пустырь.
Мне паутинка драгоценней гирь
И соловей милей, чем нетопырь.



РИСУНОК


В приморском парке над рекою есть сосна,
Своею формою похожая на лиру,
И на оранжевом закате в октябре
Приходит девушка туда ежевечерно.
Со лба спускаются на груди две косы,
Глаза безумствуют весело-голубые,
Веснушки радостно порхают по лицу,
И губы, узкие и длинные, надменны…
В нее, я знаю, вся деревня влюблена
(Я разумею под «деревней» – все мужчины),
Ей лестно чувствовать любовь со всех сторон,
Но для желаний всех она неуловима.
Она кокетлива и девственно-груба,
Такая ласковая по природе,
Она чувствительна и чувственна, но страсть
Ей подчиняется, а не она – порыву…



УТОПЛЕННЫЙ ДУШОЙ


Мое одиночество полно безнадежности,
Не может быть выхода душе из него.
Томлюсь ожиданием несбыточной нежности,
Люблю подсознательно – не знаю кого.

Зову несмолкаемо далекую – близкую,
Быть может – телесную, быть может – мечту.
И в непогодь темную по лесу я рыскаю,
Свою невозможную ловя на лету.

Но что ж безнадежного в моем одиночестве?
Зачем промелькнувшая осталась чужой?
Есть правда печальная в старинном пророчестве:
«По душам тоскующий захлестнут душой».



И ПОСТ, И ПИР


Твои глаза, глаза лазурные,
Твои лазурные глаза,
Во мне вздымают чувства бурные,
Лазоревая стрекоза.

О, слышу я красноречивое
Твое молчанье, слышу я…
И тело у тебя – красивая
Тропическая чешуя.

И губы у тебя упругие,
Упруги губы у тебя…
Смотрю в смятеньи и испуге я
На них, глазами их дробя…

Ты вся, ты вся такая сборная:
Стрекозка, змейка и вампир.
Златая, алая, лазорная,
Вся – пост и вакханальный пир…



ВАНГ И АБИАННА


Ванг и Абианна, жертвы сладострастья,
Нежились телами до потери сил.
Звякали призывно у нее запястья,
Новых излияний взор ее просил.

Было так безумно. Было так забвенно.
В кровь кусались губы. Рот вмещался в рот.
Трепетали груди и межножье пенно.
Поцелуй головки – и наоборот.

Было так дурманно. Было так желанно.
Была плоть, как гейзер, пенясь, как майтранк.
В муках сладострастья млела Абианна,
И в ее желаньях был утоплен Ванг.