Константин Бальмонт. ЗМЕИНЫЙ ГЛАЗ (Сб. БУДЕМ КАК СОЛНЦЕ)



ПРАЗДНИК СВОБОДЫ


Я спал как воды моря,
Как сумрак заключенья,
Я спал как мертвый камень,
И странно жил во сне, –

      С своей душой не споря,
      Свое ожесточенье
      Любя, как любит пламень
      Таиться в тишине.

Скрываться бесконечно,
Мгновения и годы,
В земле, в деревьях, в зданьях,
И вдруг, в свой лучший миг, –

      Так быстро и беспечно,
      На празднике свободы,
      Возникнут в трепетаньях,
      Как молния, как крик.

Я спал как зимний холод,
Змеиным сном, злорадным,
И вот мне все подвластно,
Как светлому царю, –

      О, как я нов и молод,
      В своем стремленье жадном,
      Как пламенно и страстно
      Живу, дышу, горю!



* * *


Я – изысканность русской медлительной речи,
Предо мною другие поэты – предтечи,
Я впервые открыл в этой речи уклоны,
Перепевные, гневные, нежные звоны.

               Я – внезапный взлом,
               Я – играющий гром,
               Я – прозрачный ручей,
               Я – для всех и ничей.

Переплеск многопенный, разорванно-слитный,
Самоцветные камни земли самобытной,
Переклички лесные зеленого мая,
Все пойму, все возьму, у других отнимая.

               Вечно-юный, как сон,
               Сильный тем, что влюблен
               И в себя и в других,
               Я – изысканный стих.



* * *


Если в душу я взгляну,
В ней увижу я волну,
      Многопенную,

Неба нежную эмаль,
Убегающую даль,
И безбрежность, и печаль,
      Неизменную.

Если в душу я взгляну,
Сам себя я обману
      Скрытой мукою,

И заплачет звонкий стих,
Запоет о снах моих,
И себя я силой их
      Забаюкаю.



МОИ ПЕСНОПЕНЬЯ


В моих песнопеньях журчанье ключей,
      Что звучат все звончей и звончей.
В них женственно-страстные шепоты струй,
      И девический в них поцелуй.

В моих песнопеньях застывшие льды,
      Беспредельность хрустальной воды.
В них белая пышность пушистых снегов,
      Золотые края облаков.

Я звучные песни не сам создавал,
      Мне забросил их горный обвал.
И ветер влюбленный, дрожа по струне,
      Трепетания передал мне.

Воздушные песни с мерцаньем страстей
      Я подслушал у звонких дождей.
Узорно-играющий тающий свет
      Подглядел в сочетаньях планет.

И я в человеческом – нечеловек,
      Я захвачен разливами рек.
И, в Море стремя полногласность свою,
      Я стозвучные песни пою.



СЛОВА-ХАМЕЛЕОНЫ


Слова-хамелеоны,
Они живут спеша.
У них свои законы,
Особая душа.

      Они спешат меняться,
      Являя все цвета,
      Поблекнут, обновятся,
      И в этом их красота.

Все радужные краски,
Все, что чарует взгляд,
Желая вечной сказки,
Они в себе таят.

      И сказка длится, длится,
      И нарушает плен.
      Как сладко измениться,
      Живите для измен!



* * *


Все равно мне, человек плох или хорош,
Все равно мне, говорить правду или ложь.

Только б вольно он всегда да сказал на да,
Только б он, как вольный свет, нет сказал на нет.

Если в небе свет погас, значит – поздний час,
Значит – в первый мы с тобой и в последний раз.

Если в небе света нет, значит, умер свет,
Значит – ночь бежит, бежит, заметая след.

Если ключ поет всегда: «Да, – да, да, – да, да», –
Значит, в нем молчанья нет – больше никогда.

Но опять зажжется свет в бездне новых туч,
И, быть может, замолчит на мгновенье ключ.

Красен солнцем вольный мир, черной тьмой хорош.
Я не знаю, день и ночь – правда или ложь.

Будем солнцем, будем тьмой, бурей и судьбой,
Будем счастливы с тобой в бездне голубой.

Если ж в сердце свет погас, значит, поздний час.
Значит – в первый мы с тобой и в последний раз.



* * *


Что достойно, что бесчестно,
Что умам людским известно,
Что идет из рода в род,
Все, чему в цепях не тесно,
Смертью тусклою умрет.
Мне людское незнакомо,
Мне понятней голос грома,
Мне понятней звуки волн,
Одинокий темный челн,
И далекий парус белый,
Над равниной поседелой,
Над пустыней мертвых вод,
Мне понятен гордый, смелый,
Безотчетный крик: «Вперед!»



* * *


Жить среди беззакония,
      Как дыханье ветров,
То в волнах благовония,
      То над крышкой гробов.

Быть свободным, несвязанным,
      Как движенье мечты,
Никогда не рассказанным
      До последней черты.

Что бесчестное? Честное?
      Что горит? Что темно?
Я иду в неизвестное,
      И душе все равно.

Знаю, мелкие низости
      Не удержат меня.
Нет в них чаянья близости
      Рокового огня.

Но люблю безотчетное,
      И восторг, и позор,
И пространство болотное,
      И возвышенность гор.



ВОЛЯ

Валерию Брюсову


Неужели же я буду так зависеть от людей,
Что не весь отдамся чуду мысли пламенной моей?

Неужели же я буду колебаться на пути,
Если сердце мне велело в неизвестное идти?

Нет, не буду, нет, не буду я обманывать звезду,
Чей огонь мне ярко светит, и к которой я иду.

Высшим знаком я отмечен, и, не помня никого,
Буду слушаться повсюду только сердца своего.

Если Море повстречаю, в глубине я утону,
Видя воздух полный света и прозрачную волну.

Если горные вершины развернутся предо мной,
В снежном царстве я застыну под серебряной Луной.

Если к пропасти приду я, заглядевшись на звезду,
Буду падать, не жалея, что на камни упаду.

Но повсюду вечно чуду буду верить я мечтой,
Буду вольным и красивым, буду сказкой золотой.

Если ж кто-нибудь захочет изменить мою судьбу,
Он в раю со мною будет – или в замкнутом гробу.

Для себя ища свободы, я ее другому дам,
Или вместе будет тесно, слишком тесно будет нам.

Так и знайте, понимайте звонкий голос этих струн:
Влага может быть прозрачной – и возникнуть как бурун.

Солнце ландыши ласкает, их сплетает в хоровод,
А захочет – и зардеет – и пожар в степи зажжет.

Но согрею ль я другого, или я его убью,
Неизменной сохраню я душу вольную мою.



* * *


Мне снятся караваны,
Моря и небосвод,
Подводные вулканы
С игрой горячих вод.

Воздушные пространства,
Где не было людей,
Игра непостоянства
На пиршестве страстей.

Чудовищная тина
Среди болотной тьмы,
Могильная лавина
Губительной чумы.

Мне снится, что змеится
И что бежит в простор,
Что хочет измениться –
Всему наперекор.



* * *


Я полюбил свое беспутство,
Мне сладко падать с высоты.
В глухих провалах безрассудства
Живут безумные цветы.

Я видел стройные светила,
Я был во власти всех планет.
Но сладко мне забыть, что было,
И крикнуть их призывам: «Нет!»

Исполнен радости и страха,
Я оборвался с высоты,
Как коршун падает с размаха,
Чтоб довершить свои мечты.

И я в огромности бездонной,
И убегает глубина.
Я так сильнее – исступленный,
Мне Вечность в пропасти видна!



ГЛАЗА


Когда я к другому в упор подхожу,
Я знаю: нам общее нечто дано.
И я напряженно и зорко гляжу
Туда, на глубокое дно.

И вижу я иного задавленных слов,
Убийств, совершенных в зловещей тиши.
Обрывов, провалов, огня, облаков,
Безумства несытой души.

Я вижу, я помню, я тайно дрожу.
Я знаю, откуда приходит гроза.
И если другому в глаза я гляжу,
Он вдруг закрывает глаза.



СКВОЗЬ СТРОЙ


Вы меня прогоняли сквозь строй,
Вы кричали: «Удвой, и утрой,
В десять раз, во сто раз горячей.
Пусть узнает удар палачей».

Вы меня прогоняли сквозь строй,
Вы стояли зловещей горой,
И горячею кровью облит,
Я еще, и еще, был избит.

Но, идя как игрушка меж вас,
Я горел, я сгорал, и не гас.
И сознаньем был каждый смущен,
Что я кровью своей освящен.

И сильней, все сильней каждый раз,
Вы пугались блистающих глаз.
И вы дрогнули все предо мной,
Увидав, что меж вас – я иной.



В ЗАСТЕНКЕ


Переломаны кости мои.
Я в застенке. Но чу! В забытьи,
Слышу, где-то стремятся ручьи.

Так созвучно, созвонно, в простор,
Убегают с покатостей гор,
Чтоб низлиться в безгласность озер.

Я в застенке. И пытка долга,
Но мечта мне моя дорога.
В палаче я не вижу врага.

Он ужасен, он странен, как сон,
Он упорством моим потрясен.
Я ли мученик? Может быть, он?

Переломаны кости. Хрустят.
Но горит напряженный мой взгляд.
О, ручьи говорят, говорят!



В ДОМАХ

М. Горькому


В мучительно-тесных громадах домов
Живут некрасивые бледные люди,
Окованы памятью выцветших слов,
      Забывши о творческом чуде.

Все скучно в их жизни. Полюбят кого,
Сейчас же наложат тяжелые цепи.
«Ну, что же, ты счастлив?» – «Да что ж... Ничего... »
      О, да, ничего нет нелепей!

И чахнут, замкнувшись в гробницах своих.
А где-то по воздуху носятся птицы.
Что птицы? Мудрей привидений людских
      Жуки, пауки и мокрицы.

Все цельно в просторах безлюдных пустынь,
Желанье свободно уходит к желанью.
Там нет заподозренных чувством святынь,
      Там нет пригвождений к преданью.

Свобода, свобода! Кто понял тебя,
Тот знает, как вольны разливные реки.
И если лавина несется губя,
      Лавина прекрасна навеки.

Кто близок был к смерти и видел ее,
Тот знает, что жизнь глубока и прекрасна.
О, люди, я вслушался в сердце свое,
      И знаю, что ваше – несчастно!

Да, если бы только могли вы понять...
Но вот предо мною захлопнулись двери,
И в клеточках гномы застыли опять,
      Лепечут: «Мы люди, не звери».

Я проклял вас, люди. Живите впотьмах.
Тоскуйте в размеренной чинной боязни.
Бледнейте в мучительных ваших домах.
      Вы к казни идете от казни!



МСТИТЕЛЬ


Если б вы молились на меня,
Я стоял бы ангелом пред вами,
О приходе радостного дня
Говорил бы лучшими словами.

Был бы вам как радостный восход,
Был бы вам как свежесть аромата,
Сделал бы вам легким переход
К грусти полумертвого заката.

Я бы пел вам сладостно звеня,
Я б не ненавидел вас, как трупы,
Если б вы молились на меня,
Если бы вы не были так скупы.

А теперь, угрюмый и больной,
А теперь, как темный дух, гонимый,
Буду мстить вам с меткостью стальной,
Буду бич ваш, бич неумолимый.



СОПЕРНИКИ


Мы можем идти по широким равнинам,
Идти, не встречаясь в пути никогда.
И каждый пребудет, один, властелином, –
Пока не взойдет роковая звезда.

Мы можем бросать беспокойные тени.
Их месяц вытягивать будет в длину.
В одном восхожденье мы будем ступени.
И равны, – пока не полюбим одну.

Тогда мы солжем, но себе не поможем,
Тогда мы забудем о Боге своем.
Мы можем, мы можем, мы многое можем.
Но только – мой равный! – пока мы вдвоем.



ЛОМАНЫЕ ЛИНИИ


Ломаные линии, острые углы.
Да, мы здесь – мы прячемся в дымном царстве мглы.

Мы еще покажемся из угрюмых нор,
Мы еще нарядимся в праздничный убор.

Глянем и захватим вас, вбросим в наши сны.
Мы еще покажем вам свежесть новизны.

Подождите, старые, знавшие всегда
Только два качания, только нет и да.

Будет откровенно, вспыхнет царство мглы.
Утро дышит пурпуром... Чу! кричат орлы!



НАШИМ ВРАГАМ


Вы томительные,
Усыпительные,
      Ничего вам не дано,
      Даром канете на дно

Богом кинутые,
И отринутые,
      Не согреты вы ничем,
      И живете низачем.

Не постигнувшие,
И не двигнувшие
      Ничего и никогда,
      Вы погибли навсегда

Вы распавшиеся,
Неудавшиеся,
      У дорожного столба
      Невзошедшие хлеба.



ГАРМОНИЯ СЛОВ


Почему в языке отошедших людей
      Были громы певучих страстей?
И намеки на звон всех времен и пиров.
      И гармония красочных слов?

Почему в языке современных людей
      Стук ссыпаемых в яму костей?
Подражательность слов, точно эхо молвы,
      Точно ропот болотной травы?

Потому что когда, молода и горда,
      Между скал возникала вода,
Не боялась она прорываться вперед,
      Если станешь пред ней, так убьет.

И убьет, и зальет, и прозрачно бежит,
      Только волей своей дорожит.
Так рождается звон для грядущих времен,
      Для теперешних бледных племен.



ДРУГУ


Милый друг, почему бесконечная боль
Затаилась в душе огорченной твоей?
Быть счастливым себя хоть на миг приневоль,
Будь как царь водяной, и как горный король,
Будь со мною в дрожанье бессвязных ветвей.

Посмотри, как воздушно сиянье Луны,
Как проходит она – не дыша, не спеша.
Все виденья в застывшей тиши сплетены,
Всюду свет и восторг, всюду сон, всюду сны.
О, земля хороша, хороша, хороша!



* * *


Если грустно тебе,
Ты не думай, мой друг.
Весь очерчен в Судьбе
Твой назначенный круг.

Разве думает лес?
Разве плачет о чем?
Он живет для чудес,
Озаренный лучом.

Разве нежный цветок
Будет думать весной?
Верь напевности строк,
Будь без думы со мной.



* * *


Ты мне говоришь, что как женщина я,
Что я рассуждать не умею,
Что я ускользаю, что я как змея, –
Ну что же, я спорить не смею.

Люблю по-мужски я всем телом мужским,
Но женское сердцу желанно,
И вот отчего, рассуждая с другим,
Я так выражаюсь туманно.

Я женщин как высшую тайну люблю,
А женщины любят скрываться,
И вот почему я не мог, не терплю
В заветных глубинах признаться.

Но весь я прекрасен, дышу, и дрожу,
Мне жаль, что тебя я печалю.
Приблизься, тебе я всю правду скажу, –
А может быть, только ужалю.



* * *


Мы брошены в сказочный мир
Какой-то могучей рукой.
На тризну? На битву? На пир?
Не знаю, я вечно – другой.

Я каждой минутой – сожжен.
Я в каждой измене – живу.
Не праздно я здесь воплощен.
И ярко я сплю – наяву.

И знаю, и помню, с тоской,
Что вниз я сейчас упаду.
Но, брошенный меткой рукой,
Я цель – без ошибки найду.



АККОРДЫ


      В красоте музыкальности,
      Как в недвижной зеркальности,
Я нашел очертания снов,
      До меня не рассказанных,
      Тосковавших и связанных,
Как растенья под глыбою льдов.

      Я им дал наслаждение,
      Красоту их рождения,
Я разрушил звенящие льды.
      И, как гимны неслышные,
      Дышат лотосы пышные
Над пространством зеркальной воды.

      И в немой музыкальности,
      В этой новой зеркальности,
Создает их живой хоровод
      Новый мир, недосказанный,
      Но с рассказанным связанный
В глубине отражающих вод.



SIN MIEDO


Если ты поэт и хочешь быть могучим,
Хочешь быть бессмертным в памяти людей,
Порази их в сердце вымыслом певучим,
Думу закали на пламени страстей.

Ты видал кинжалы древнего Толедо?
Лучших не увидишь, где бы ни искал.
На клинке узорном надпись: «Sin miedo», –
Будь всегда бесстрашным, – властен их закал.

Раскаленной стали форму придавая,
В сталь кладут по черни золотой узор,
И века сверкает красота живая
Двух металлов слитых, разных с давних пор.

Чтоб твои мечты вовек не отблистали,
Чтоб твоя душа всегда была жива,
Разбросай в напевах золото по стали,
Влей огонь застывший в звонкие слова.